Русская политическая психология
Псковская Лента Новостей представляет вашему вниманию текстовую версию очередного выпуска передачи «Резонер». Еженедельная программа, посвященная резонансным событиям общественно-политической жизни, выходит по четвергам в эфире радио «ПЛН FM» (102.6 FM). Автор и ведущий – Константин Калиниченко.
«Русский человек имеет великую слабость к авторитету... Нам нужен царь, которому мы могли бы поклоняться, и закон, перед которым мы могли бы трепетать»
Николай Бердяев, русский философ
Боже упаси сейчас обсуждать результаты выборов. Все все уже сказали, цифры настолько прекрасны, что добавить к ним нечего. Гораздо интереснее другое: какие нейронные и причинно-следственные связи определяют поведение русского человека на выборах? Почему социально-экономическая реальность и политическое поведение у нас существуют как два человека, которые двадцать лет живут в одной квартире и принципиально не разговаривают?
Есть страны, где избиратель идет на выборы с тем же выражением лица, с каким приходит в автосервис: я вам, господа, несколько лет платил, не торговался, теперь извольте объяснить, почему машина опять дымит. А есть Россия, где, образно говоря, машина дымит, колесо отвалилось, бензин временами отсутствует, мастер третий год обещает починить тормоза, но хозяин смотрит на все это и рассуждает так: машина, конечно, дымит, зато наша, родная. И вообще, в сложное время нельзя раскачивать гараж.
В классической модели экономического голосования все логично и рационально. Жить стало лучше — действующая власть получает респект, уважение и продление полномочий. Жить стало хуже — избиратель смотрит по сторонам, в поисках замены.
Почему в Германии в 2026 году голосуют за «Альтернативу для Германии»? Потому что в экономике, извиняюсь, полная жопа, правительство слишком увлеклось заботой о мигрантах, а федеральный канцлер с лицом человека, прожевавшего лимон, с утра до ночи рассуждает о «российской угрозе» и поддержке Украины. Хотят альтернативы — голосуют за нее. Опять же, в Европе всегда есть, из чего выбирать – там реальный политический спектр, а не 5 одинаковых оттенков серого.
Или возьмем Францию, где национальная чувствительность к собственному кошельку регулярно выплескивается на улицы. Нам, разумеется, совершенно не обязательно перенимать богатые местные традиции поджигания автомобилей, чтобы выразить несогласие с налоговой политикой и подорожанием топлива. Но сама причинно-следственная цепочка понятна: правительственное решение ухудшило мою жизнь — мое отношение к правительству меняется. Элементарный рационализм и логика.
В России это так не работает.
Человек может с утра материться в очереди ко врачу, через час – на опять подорожавший бензин. Днем его повергает в шок чек в аптеке, вечером выбесили счета за коммуналку. И это в совокупности никак не мешает ему поддерживать политическую конструкцию, внутри которой все произошло. Это, товарищи, не биполярка, а особый русский тип сознания. Где бензин — отдельно, аптека — это аптека, коммуналка — просто особый вид стихийного бедствия, а Родина — это Родина. Отделяйте, пожалуйста, мух от котлет.
Вот это, пожалуй, самое любопытное.
Российский политический выбор почти всегда оказывается не бухгалтерией, а идентичностью. Не «что конкретно я получил за последние четыре года?» и «почему я должен проголосовать за власть?», а «кто мы?», «с кем мы?», «за что стоим?» Отсюда удивительная живучесть исторических образов и мифологем. Сталин мертв – мертвее не бывает, но в политическом сознании он чувствует себя бодрее большинства современных политиков. Империи нет уже больше века, Советский Союз разложился на плесень и липовый мед 35 лет назад, но будто ничего этого не было – рассуждаем мы по-прежнему категориями величия, победы, осажденной крепости, исторической судьбы и окруживших нас недоброжелателей.
Современное и конкретное при этом сформулировано абстрактно. Попросите человека описать желаемую Россию через двадцать лет без слов «великая», «единая», «сильная» и без экскурсии в май 1945 года. Задача внезапно становится трудноразрешимой. Какая медицина? Какой суд? Какие города? Какая производительность труда? Как устроена старость? Сколько нужно работать, чтобы купить машину, квартиру? Тут величественный оркестр внезапно затихает, и становится слышно, как на кухне капает кран.
Есть второй мощнейший русский онтологический институт — «а вдруг будет хуже». Это вообще гениальная формула. Она позволяет действующей системе конкурировать не с реальной альтернативой, а с воображаемой катастрофой.
- Живем небогато.
- Зато стабильно.
- Проблемы есть.
- А вы что, хотите, как в 90-е?
- Нет.
- Ну вот и славно. Сейчас-то намного лучше.
- Чем лучше?
- Чем в 90-е…
В результате власть сравнивается не с тем, что вообще-то может быть лучше, а с худшим периодом, который человек способен вспомнить или который ему зачем-то регулярно напоминают. Получается удобная политическая математика: настоящее имеет право быть посредственным, если альтернатива нарисована в жанре апокалипсиса.
Есть и третий слой — эмоциональный. Политологи давно описывают эффект rally around the flag: в ситуации внешней угрозы люди способны сильнее сплачиваться вокруг государства и руководства. В российском случае исследования показывали, что речь идет не только о временном изменении рейтингов, но и о более широком эмоциональном сдвиге. То есть кошелек никуда не исчезает. Просто рядом с ним внезапно появляются флаг, историческая память, чувство национальной гордости, образ врага. И главное – ощущение, что «сейчас не время раскачивать лодку».
Попробуй после этого выйти к человеку с таблицей динамики стоимости гречки.
Вишенка на этом торте – эффект усталости, подробно описанный в западной политической модели. Гельмута Коля, бывшего канцлером 16 лет, в очередной раз не выбрали потому, что банально устали от него, хотя экономика росла, и немцы никогда так не жили хорошо. А у нас нет усталости от власти. Власть от бога — как от этого можно устать?
Так вот, вероятно, главная ошибка заключается в попытке объяснять российское политическое поведение исключительно западной логикой общества потребления, где ухудшение качества услуги в 100% случаев приводит к смене ее поставщика. Российский избиратель воспринимает государство не как поставщика услуг. Скорее, как семью, судьбу, историческую конструкцию, иногда как погоду. Можно ненавидеть ноябрьский дождь, но голосовать против ноября в календаре, согласитесь, бессмысленно.
Отсюда и странная, на первый взгляд, устойчивость власти на фоне явного бытового недовольства и ухудшения качества жизни. Ругать чиновников можно. Министров — сколько угодно. Цены — это просто обязательное условие. Но между фразой «охренели в конец» на кухне и политическим выводом «пора менять власть» лежит культурная пропасть размером от Калининграда до Владивостока.
Почему люди голосуют за «Единую Россию»? Потому, что она быстрее и лучше других поняла этот трансцендентный русский уклад, а не потому, что по нацпроекту построили 3 школы и поменяли 20 км убитого асфальта. Партия, что бы мы о ней ни думали, грамотно апеллирует к величию, гордости, историческому наследию и прочим триггерам политического поведения русского человека. В итоге, когда этот человек оказывается в кабинке для голосования, он делает интуитивно понятный выбор между идентичностью и ценником в магазине.
Речь не о том, хорошо это или плохо. Мы такие, какие есть, у нас отличные от западного человека императивы. Поэтому нет смысла рефлексировать, полезнее понять сам алгоритм. Российский выбор не сводится к формуле «беднее живет — активнее голосует против власти». История показывает, что экономические обстоятельства способны влиять на голосование россиян, просто они конкурируют с другими, более сильными мотивами: поиском стабильности, страхом перемен, коллективной идентичностью, исторической памятью, внешней угрозой и эмоциональной зависимостью от государства.
Человек может совершенно искренне считать, что жить стало тяжелее, и столь же искренне полагать, что менять политический курс не время. С точки зрения западного рационализма, формальной логики и евклидовой геометрии – это нонсенс, здесь просто ничего не сходится.
А с точки зрения русской истории — евклидова геометрия здесь просто не работает. Другая у нас геометрия, иная система общественно-политических координат.
Константин Калиниченко