В зеркале трагедии
Псковская Лента Новостей представляет вашему вниманию текстовую версию очередного выпуска передачи «Резонер». Еженедельная программа, посвященная резонансным событиям общественно-политической жизни, выходит по четвергам в эфире радио «ПЛН FM» (102.6 FM). Автор и ведущий – Константин Калиниченко.
«Счастье всего мира не стоит одной слезы на щеке невинного ребенка»
Ф.М. Достоевский «Братья Карамазовы»
Есть ощущение, что мы смотрим в зеркало — и нам категорически не нравится отражение. Не вполне понимаем, что конкретно раздражает, поэтому стараемся побыстрее отвернуться. Сделать вид, что это не мы. Что это «единичный случай», «урод», «маньяк», «исключение из правил».
Так, конечно, проще.
Поймали под Псковом педофила-изувера, он оперативно дал признательные показания — и вроде как можно выдохнуть. Ребенка не вернуть, но зло локализовано, угроза устранена, система, в общем, отработала, в финале, нет сомнений, будет показательно суровый приговор суда.
Зеркало, правда, никуда не делось.
Случай девятилетнего Паши из Петербурга — это не фабула одного преступления. Это история невидимого ребенка. Ребенка, которого, если по гамбургскому счету, не видел никто. Ни школа. Ни социальные службы. Ни опека. Ни город. Не говоря о биологических родителях.
Ребенок, который, как выясняется теперь, фактически жил «на улице»: неделями мыл машины у торгового центра, пропадал без взрослых, крутился где-то в подворотнях. Как, простите, собачонка на самовыгуле. И это — во втором городе страны. Не в глуши, не в тайге, не в заброшенной деревне. В «северной столице».
Возникает простой, но крайне неудобный вопрос: почему 9-летний ребенок не ходит в школу? Есть ли какие-то правила в этом деле? Или на усмотрение родителей: хотим – отдаем учиться в школу, а хотим – отправляем мыть машины?
Озадачился этим вопросом и выяснил: в России каждый ребенок не позднее 8-летнего возраста должен пойти в школу. В общеобразовательную, элитную или на домашнее обучение, но, так сказать, встать на образовательный учет.
А если не встал, то это обязано возбудить, оказывается, кучу народу. Органы опеки, прежде всего. Местное управление образования. Уполномоченного по правам ребенка. Участкового, наконец, который, по смыслу деятельности, должен обращать внимание, если гражданин младшего школьного возраста бесцельно шатается в общественных местах во время уроков.
Как же так получилось, что ребенок не был в первом (или даже втором) классе — и это никого системно не насторожило?
Ни школу.
Ни органы профилактики.
Ни опеку.
Зато после трагедии, подробности всплывают одна интереснее другой. Теперь уж задним числом – клубок разматывается в лучших традициях леденящего саспенса Ю Несбё. Сейчас, конечно, завалят проверками. Найдут халатность и упущения. Напишут тонны объяснительной макулатуры, справки, докладные и служебные записки. Все будет предельно серьезно. Погибшего Пашу это, правда, не вернет.
Другой аспект проблемы «невидимых» детей – школьные инциденты. Нападения, ножи, петарды, стрельба, погибшие дети, раненые учителя. В официальной статистике за 2025 год — не менее семнадцати таких случаев. Много это или мало? Мне кажется, достаточно, чтобы обратить внимание и перестать отмахиваться.
Где-то прочитал, что проблема не в подростковой преступности, а в том, что об этом много и в красках пишут СМИ. СМИ, прямо скажем, обвинить легко. Но я, опять же, погуглил и мигом обнаружил, что и прокуратура об этом тоже пишет. Без истерики и нагнетания око государево фиксирует рост на 18%. Следственный комитет не отстает — отмечает увеличение числа тяжких преступлений подростков в полтора раза. Жестокость, групповое насилие, участие в криминале детей, не достигших возраста уголовной ответственности. Такова сухая правоохранительная статистика.
Что общего у всех этих историй?
Ответ неприятный, но очевидный: дети предоставлены сами себе.
У одних — семьи в «трудной жизненной ситуации», что бы это ни значило.
У других — родители заняты карьерой и выживанием.
У третьих — внешне благополучные семьи, где каждый живет своей жизнью и, в сущности, для себя.
А дети во всех случаях — отдельно. На самовыгуле. В своем мире. Но вот беда – любой мир живет по законам Чарльза Дарвина, то есть выживания и приспособления. Где сильный подавляет слабого. Где стая ломает одиночку. Где есть альфа-самцы, изгои, паразиты, отшельники и обыватели. Кто всем им поможет, чтобы мир взросления не напоминал африканскую саванну с каждодневной борьбой за завтрашний день?
Про буллинг мы узнаем когда?
Правильно — когда уже произошло ЧП. Когда шило в мешке не утаили. А до этого — многозначительная тишина. Предлагаешь обсуждать проблему — в ответ стандартный набор: «буллинг — это плохо», «надо что-то делать», «все сложно».
Что делать — непонятно. Тут надо честно сказать – непонятно даже, с чего начинать, с какого края хотя бы подступиться к проблеме.
Учителя работают на износ, набирают уйму часов, чтобы хоть как-то зарабатывать. Им не до раскопок в закоулках сознания погруженного в себя ученика.
Директору важно, чтобы мусор из избы не выносили и сходились отчеты.
Классный руководитель занимается детьми по остаточному принципу — между уроками, бумажками, проверками.
Школьные психологи и социальные педагоги проводят тесты, пишут выводы, сдают отчеты. Никого не хочу обидеть, но в нынешнем виде это часто профанация, а не мониторинг реальной ситуации.
Есть еще уполномоченные по правам ребенка, тему которых даже обсуждать не хочется.
Вы скажете, а делать-то что? Задним умом все понимают проблему, но, критикуешь – предлагай. Что ж, попробую.
Смотрите. У нас добрая половина общественной жизни зарегулирована так, что мышь не проскочит. Может, и школу пора, в этом смысле, перестать считать «священной коровой» и особым пространством?
Создать жесткий, системный контроль за поведением. Не ерунду с оценками – это как раз очередная профанация. А так, чтобы на каждого ученика был подробный социально-психологический портрет.
Наводнить школы специалистами — профессиональными психологами, социальными работниками. Сколько нужно, столько и наводнить. Чтобы каждый ребенок был в поле зрения. Не заглядывать в трусы, а видеть: кого травят, кто замкнулся, кто регулярно исчезает с радара, кто выпадает из жизни. И работать сразу — и с ребенком, и с родителями. Создать для этого нормативную базу.
Да, это сложно. И очень дорого.
Но альтернатива какая? Сидеть дальше, ничего толком не делая, и каждый раз после очередной трагедии разводить руками и говорить:
«А мы ничего такого не замечали».
«Кто бы мог подумать».
«Ну да, замкнутый был, особо ни с кем не общался».
И в очередной раз сводить все к разговору о рамках-металлодетекторах, бабушках-вахтерах и рассуждениям, что, «такие времена», конечно, надо что-то делать, вот только непонятно, что.
Константин Калиниченко