Двадцать девятый, компактный, Пушкинский

С 20-го по 26-е сентября в Пскове прошел XXIX Пушкинский театральный фестиваль.

Фото здесь и далее: Игорь Ефименко

За свою, без малого, почти тридцатилетнюю историю Пушкинский фестиваль переживал разные периоды и эпизоды. Театральный форум в Пскове бывал большим, амбициозным, «панорамным»; с программой, включавшей творческую и режиссерскую лаборатории, десятки спектаклей, концертов и выставок, развернутой на две недели и умноженной на широчайшую театральную географию: от Франции и Испании до самых восточных окраин Сибири. И фестиваль бывал довольно скромным по числу участников, как в нынешнем предъюбилейном году.

Двадцать девятый Пушкинский фестиваль в этом году если и выглядел скромно, то только из-за короткой программы, которая, однако, компенсировалась качеством представленных художественных событий – на сцене, в выставочном зале, на музыкальной эстраде. Четыре спектакля (один из которых был показан два раза), два концерта одного инструментального трио, одна живописная выставка – это фестивальная арифметика.

Что до зрительских впечатлений, то они, разумеется, были разными – в зависимости от личных вкусов и эстетических предпочтений.

Кто вы, товарищ Кисляков?

Всяческие списки и рейтинги в искусстве – штука довольно бессмысленная и часто несправедливая, и все же, если бы у меня спросили, какой фестивальный спектакль был лучшим, я бы, не сомневаясь, назвал «Товарища Кислякова» в постановке Андрея Калинина. Это тот редкий случай, когда, оценивая произведение искусства, трудно обойтись без хвалебных эпитетов. Зрители увидели в высшей степени умную, тщательно выделанную и филигранную сценическую работу: как по общей идее, так и во всем многообразии сценарных, пластических и визуальных решений.

«Товарищ Кисляков» - по-настоящему авторский спектакль (от инсценировки до сценографии), продемонстрировавший поистине безграничные возможности труппы Александринского театра. Сценарные и режиссерские ходы и находки, кастинг и игра актеров, мизансцены, костюмы, свет – всё создает впечатление безупречно работающей театральной машины, выдающей те самые сценические «аттракционы», о которых теоретизировал еще Эйзенштейн в период своего увлечения новаторским театром под руководством Мейерхольда.

Грубый театральный гротеск и некоторая плакатность в спектакле Андрея Калинина не отменяют тонкого «кинематографического» психологизма по методу Станиславского, подлинности актерских воплощений и переживаний. И весь этот широчайший сценический «функционал» подчинен одной задаче – раскрыть трагедию русского интеллигента, вынужденного мимикрировать под требования власти и социума, а в финале буквально превращающегося в убийцу. Сперва Кисляков убивает муху на плафоне, а потом изменившую ему любимую женщину. Но для начала он изменяет сам себе.

Тема сколь актуальная, столь и универсальная для всякого думающего человека, к тому же органично вписанная в контекст русской культуры - в рефлексирующих чеховских героев и в «Жизнь Клима Самгина» Максима Горького. На примере индивидуальной судьбы режиссер и актеры спектакля вскрывают родовой недуг целого сословия, исследуют «к предательству таинственную страсть», повторяющую казус «товарища Кислякова» в новых поколениях и иных исторических условиях. Легко произносить всуе красивые слова о высоких духовных идеалах, как это делает жена Кислякова, гораздо трудней следовать этим идеалам в быту и в общественной жизни.

Историю моральной деградации мыслящего класса легко переместить и спроецировать на любой период социального «слома», и, поскольку такие «сломы» последние сто лет у нас в стране происходят более-менее регулярно, каждый зритель, имея определенное мужество, может применить случай Кислякова на себя лично, как бы встать перед зеркалом сцены и задать себе предельно откровенный, страшный вопрос: «А сам-то я, часом, не Кисляков?».

Богомолов как минус-прием

Самым громким событием фестивальной программы можно смело назвать «Преступление и наказание» Достоевского, спектакль, реализованный в марте 2019 года Константином Богомоловым на сцене Санкт-Петербургского «Приюта комедианта», театральной компании, работающей «по принципу Бродвея», то есть не имеющей собственной труппы и собирающей артистов под каждый новый проект. Для осуществления своего творческого замысла Богомолов пригласил в «Приют комедианта» актеров из Театра имени Ленсовета и БДТ.

Показ спектакля Богомолова в Пскове вызвал необычайный ажиотаж зрителей – билеты на «Преступление и наказание» были раскуплены чуть ли не за два дня, и это при том, что адаптация романа Достоевского в «Приюте комедианта» давно описана критикой как самая нехарактерная для скандального режиссера. Критики, свободные от обаяния богомоловского таланта, вменяли постановке статичность и скуку, называли «читкой в декорации» и «радиоспектаклем». Другие критики, приклеив к спектаклю этикетку «постирония», упрекали «Преступление и наказание» Богомолова в изощренном издевательстве над зрителем, который ждал от режиссера фантазии и скандала, а получил один сплошной «минус-прием».

И действительно, «Преступление и наказание» Богомолова будто нарочито антисценично: режиссер исключил не только эпизод убийства старухи-процентщицы и ее сестры Лизаветы (по идее – самый зрелищный эпизод романа), но и все сцены, связанные с движением, лишив спектакль даже намека на внешние эффекты и превратив его в унылое стендап-шоу. При этом Богомолов не был бы Богомоловым, если бы не бросил вызов общественному вкусу – на этот раз в виде школьного литературоведения. Режиссер предложил посмотреть на персонажей по-новому, оттолкнувшись от того, что они говорят или пишут, заставил зрителей вслушаться в смысл слов.

Что из этого в итоге вышло, – можно спорить, но лично для меня богомоловский спектакль – это яркий пример режиссерской манипуляции, цирк уродов, череда фокусов-покусов ловкого шарлатана, пользующегося доверчивостью зрителя. Разумеется, как художник Богомолов волен делать на сцене все, что угодно, – хоть Богу молиться, хоть лоб разбить, – а вот зрителю стоит видеть и понимать, где его наё… (обманывают). Обман Богомолова заключается, собственно, в том, что он якобы предлагает нам взрыв шаблонов восприятия, «тщательное прочтение» романа, заставляет увидеть и услышать то, что мы, тупые, дескать, не заметили в тексте, а вот он увидел и акцентировал, вытащил на поверхность.

На деле же Богомолов просто конструирует свою сценическую версию романа, очищая его героев от давления обстоятельств и психологической сложности, низводит их к «основным порокам», или, лучше сказать, – к их главным экзистенциальным интенциям: например, к гордыне у Раскольникова, корысти у Дуни, богоискательству у Сони, позерству у Мармеладова, сладострастию у Свидригайлова и так далее.

Богомолов упрощает сложных героев Достоевского, делает их примитивными, плоскими и одномерными, и, может быть, поэтому очень понятными и близкими зрителю. Однако очень далекими от настоящего Достоевского. Что ж, можно и так манипулировать публикой, почему нет? Я совершенно не против. Тем более, в этом и заключается искусство интерпретации. Только не надо выдавать эту сугубо авторскую транскрипцию за «подлинного Достоевского». Дамы могут кончать от восторга и чувства глубокого проникновения в суть литературы прямо в зале, вот только гений Достоевского тут и рядом не стоял. Ну а Дмитрий Лысенков был неподражаем, бесподобен, великолепен, блестящ, что и отмечали все подряд рецензенты сразу после премьеры.

Островский и Чехов – «наше всё»?

Самым неоднозначным спектаклем фестиваля назову недавнюю премьеру Воронежского театра юного зрителя – постановку московского режиссера Анатолия Ледуховского по мотивам пьесы Островского «Последняя жертва». Замысел режиссера, как я его понял, – опрокинуть текст классика на злободневность, осовременить его, сделать ближе и понятней зрителю двадцать первого века.

Собственно, актуализацией старых, проверенных временем сюжетов всегда занимались и будут заниматься все театральные художники, ищущие в классике насущные смыслы и тренды. И Островский с его бытописательством и невероятно колоритными типажами для таких экспериментов в самый раз: кажется, что достаточно приклеить к физиономии купца или купчихи узнаваемые, резко характерные (с ударением на второй слог) черты и ужимки, и старая пьеса обретет искомую новизну, заиграет свежими красками.

Мол, водевильные сюжеты о том, как обобрать до трусов влюбленную женщину или выскочить замуж за миллионера – сами по себе востребованы и пользуются спросом, как подглядывание за соседями при помощи скрытой камеры. А если историю еще и нарядить в стильную упаковку графичного «нуара», оснастить легким женским стриптизом, доб�